Челябинск

Как на духу

Татьяна Догилева: знаю многих женщин, которые счастливы, что не замужем. И я одна из них

Татьяна Догилева и джек-рассел-терьер Плюшка

— Я истерично играла в жену: стирала, осваивала кулинарные рецепты. А кончилось все как у Островского: водки навалом, еды навалом, но не повеситься ли мне? Кадр из фильма «Из жизни Потапова» (1985)

— Я впала в глубокую депрессию. А в этом состоянии ничто не помогает — ни алкоголь, ни участие родных, ни душещипательные беседы. Я отчетливо увидела себя в смирительной рубашке — и будто проснулась

— С Катей было очень тяжело, она все время болела, причем с высоченной температурой и без диагноза. Со вторым мужем, писателем Михаилом Мишиным и дочерью Катей (1998)

— Мне интересны чувства сами по себе, поэтому, видит Бог, цели утащить любимого из семьи не было. «Я никогда не уведу мужчину от жены», — уверяла я. Но правильно говорят: никогда не говори «никогда». С любимцем Плюшкой

— Для меня секс никогда не являлся основным инстинктом

— Я умирала и была готова что угодно сожрать и выпить, лишь бы вырубиться. Сейчас я даже не хочу об этом аде вспоминать...

Татьяна Догилева

Когда и где родилась: 27 февраля 1957 года в Москве
Знак зодиака: Рыбы
Семья: дочь — Екатерина (16 лет), школьница
Образование: окончила ГИТИС
Карьера: снялась более чем в 80 фильмах, среди них: «Покровские ворота» (1982), «Блондинка за углом» (1984), «Прохиндиада, или Бег на месте» (1984), «Мой любимый клоун» (1986), «Забытая мелодия для флейты» (1987), «Привет, дуралеи!» (1996), «Бомжиха» (2007). В 1978-1985 годах работала в «Ленкоме», с 1985 года — в Театре им. Ермоловой. В 1998 году дебютировала как театральный режиссер, поставила пять спектаклей. Народная артистка России. Автор приключенческой книги «Жизнь и приключения Светы Хохряковой»
Вкусы: еда — котлеты; напиток — кофе
Домашние питомцы: кошка Кира, джек-рассел-терьер Плюшка

— Летний вечер, 1990-е, большой компанией сидим в ресторанчике на набережной, и я своему приятелю, сценаристу Александру Бородянскому, страстной поклонницей которого была, признаюсь: «Представь: мне вообще никто не звонит! Ни одного предложения по работе! Будто нажали клавишу выключателя — и все, нет больше для режиссеров актрисы Догилевой». И он вдруг отвечает: «А ты никому не интересна! Я вот сейчас фильм запускаю, есть там роль и для тебя, но я же знаю, как ты ее сыграешь, а мне хочется чего-то нового, неизвестного. Вот я и беру Тумайкину». Этими словами он меня просто добил. И так было тошно, а стало еще хуже.

Есть в нашей среде циничное выражение — «отработанный пар». Режиссеры говорят так о многих великолепных возрастных актрисах. Первый раз мне довелось услышать это выражение от одного маститого режиссера про обожаемую мной Марину Неелову, когда я была молодой артисткой. Я возмутилась: «Да как такое возможно?!» — «Таня, да что ты понимаешь! Прекращай свои студенческие разговоры», — остудил он мой пыл. Про-шли годы, и вот уже я сама ощутила себя «отработанным паром». На Бородянского не разозлилась — Бог с ним, у сценаристов-режиссеров жизнь то­же непростая. Когда его фильм вышел на экраны, посмотрела — и расхохоталась: «Ну что, Санек, набрал новых? Сыграли они тебе?» В моем понимании это был безусловный провал. Драматургия сложная, по силам только очень хорошим артистам. Молодые так еще не могут, не Тумайкиной в укор будет сказано — Ольга выросла в хорошую актрису.

— Про кризис средних лет много говорят. Как вы его переживали?

— Действительно, кризис переживают все, но женщины острее, чем мужчины, а актрисы еще и более болезненно — натура у нас ранимее… Мне было 37, когда я вдруг перестала быть веселой, смешной героиней. Потрясением стали пробы, на которых режиссеры с удивлением увидели, что Догилева уже не та молодая, бойкая, смешливая актриса, которая им требовалась. Да я и сама сразу это поняла, едва взглянув на свое экранное лицо. Сложный период, что и говорить: вместо юной «блондинки за углом» — постаревшая женщина.

Ко мне часто подходили на улицах: «Почему вы не снимаетесь?» Я стыдилась, но говорила правду: «Потому что не снимают». — «Почему?!» — «Наверное, постарела или надоела всем…»

— Но в зрелые годы можно характерной актрисой быть…

— Перейти от молодых героинь к возрастным сложно, тому масса примеров в истории. Взять хотя бы Грету Гарбо. То, что она после 30 лет удалилась на покой и больше никому не показывалась, — миф. Ей было за 40, когда Ингмар Бергман решил пригласить ее в свой новый фильм. И она с радостью согласилась. Но, увидев ее, режиссер жестоко сказал: «Нет, передо мной другая женщина, не Грета». И не стал ее снимать.

Таковы издержки профессии. Перестав получать предложения от режиссеров, я ощутила беспросветность, полнейшую ненужность, разочарование в выбранной профессии. Вспоминала студенческие годы, когда мы бегали в Театр на Малой Бронной на спектакли Эфроса — и были абсолютно счастливы, хотя недоедали и ходили Бог знает в чем. Мой однокурсник Витя Сухоруков считал кумиром Льва Дурова — и рассказывал про него, сияя: «Гениальный артист, а ездит скромненько, на троллейбусе!» Профессия делала нас счастливыми, мы были одержимы искусством. Но наступили 1990-е, страна изменилась — и все, что освещало прежде нашу жизнь, померкло. Затрещало по швам и финансово, и в быту, и главное — нравственно… Я впала в глубокую депрессию. А в этом состоянии ничто не помогает — ни алкоголь, ни участие родных, ни душещипательные беседы. Как-то днем лежу на диване, в комнате мрак, смотрю в потолок — ни сил, ни желания подняться нет, руки трясутся, слезы катятся градом. Тянусь к тумбочке к томику Бунина «Окаянные дни». Открываю наугад — а там эпизод: идет похоронная процессия, и старуха плачет. Ее спрашивают: «Родственник?» — «Нет». — «А чего же так плачете?» — «Завидую».

Это было про меня! Мне тоже не  хотелось жить. Многие были тогда на грани сумасшествия. Ни у одной актрисы моего поколения, а также у тех, кто чуть моложе, нет простой судьбы. Ни у одной! Столько изломов, обломов, трагедий… Когда одну очень известную артистку увозили в психбольницу, она плакала и кричала: «Я никому не нужна! Нет, нельзя со мной так поступать!» На меня это произвело неизгладимое впечатление. Я подумала: «Давай, Таня, сойди и ты с ума от того, что какой-то дядька не звонит и паршивую роль не предлагает!» Фантазия у меня хорошо развита, я отчетливо увидела себя в смирительной рубашке — и будто проснулась: «Какая пошлость! Кино-то хорошего все равно нет. О чем переживать?!» И успокоилась.

А судьба тут же повернулась ко мне неожиданной стороной. Я оказалась беременна! Всегда буду бесконечно благодарна дочке за то, что вытащила меня из состояния безысходности.

— То есть ребенка вы не планировали?

— Скажу честно, я вообще рожать не хотела, пусть и была замужем. Насмотрелась на актерских детей: орут, в лужи падают, дугой изгибаются, если что-то не так. «Боже, зачем все это?» — в ужасе думала я. И, забеременев, бывало, бежала на аборт. Сейчас мы умные, знаем, что это большой грех, а в наше время беременность считалась неприятностью, с которой легко справиться. Вот мы и не ведали, что творили. В тот раз я пришла на прием к врачу, думая, что у меня просто дисфункция на нервной почве. И, узнав о своем интересном положении, обалдела, конечно. Но мне вдруг так захотелось этого малыша! И я объявила доктору: «Буду рожать», хотя было все некстати. Мы только что закончили репетировать «Орестею» (восьмичасовой спектакль по пьесе Эсхила ставил в Москве Петер Штайн), собирались в международное турне. И здрасьте — я беременна!

Тут же сообщила руководству. И поскольку себя хорошо чувствовала, до семи месяцев преспокойно играла Электру, поездила по разным странам. А потом моим главным занятием стало ожидание ребенка. Смешные мысли приходили в голову. Как-то незадолго до родов сижу дома, поглаживаю огромный живот и думаю: «А как я ее буду одевать? Это же так долго…» (Смеется.) Мне казалось, ребенок отнимет у меня массу времени. Так и произошло.

— И как далась вам роль мамы?

— Очень тяжело. Катя все время болела, причем с высоченной температурой и… без диагноза. Врачи разводили руками. Выписывают лекарство, а ей нельзя: у нее аллергия, несколько раз был отек Квинке. Это страшно, если кто знает… Каждая болезнь превращалась в катастрофу, я жила будто на бомбе, в постоянном страхе за младенца. Обросла врачами, бегала по поликлиникам и больницам, хотя до появления дочки вообще не знала, где они находятся. Все пошло наперекосяк с самого ее рождения, потому что «умные» врачи мне велели не брать ее на руки — иначе привыкнет. И вот как-то я часа три не обращала внимания на ее крики. Но когда поняла, что ее родимчик хватит, взяла на руки, прижала, посиневшую от плача, — и на этом воспитание закончилось. Я таскала ее на руках везде и всюду, мы с мужем (писатель-сатирик Михаил Мишин. — Прим. «ТН») забыли про покой и сон… Лет в девять у Кати наконец окреп иммунитет. А когда ей было пять, она попросила: «Мама, я хочу сестренку или братика». Мне аж дурно стало! «Катя, — отвечаю, — если у тебя будет братик, то не будет мамы». Никого больше даже представить себе не могла. Но если бы не Катя, не знаю, что бы со мной было. Стать матерью под 40 — это, знаете ли, серьезно. Ребенок все меняет в жизни. Что касается омоложения организма, которое якобы обеспечено мамочке, — враки! Наоборот, здоровье уходит безвозвратно. (Улыбается.) Но возникает невероятная эмоциональность, начинаешь смотреть на заурядные в общем-то вещи с радостью.

До появления в моей жизни Кати я куда-то спешила, чего-то добивалась, была недовольна достижениями и рвалась к новым вершинам. А тут образ жизни изменился, в кино особо не звали, а я уже и не переживала. На кинематограф плевала с высокой колокольни. С годами куда больше меня волнуют вопросы воспитания дочери. А люди разделились на две группы — родители и те, у кого детей нет. Друг от друга они отличаются как небо от земли.

Если честно, не знаю, какая из меня получилась мать. Воспитание — трудная и запутанная вещь. Иногда такое отчаяние берет… У нас был очень трудный переходный период, время полного непонимания и отторжения. Ну что вы хотите — поздний болезненный ребенок. Сейчас все нормально, мы близки, но теперь дочку пора от себя отпускать. У нее начинается жизнь, в которой я ей ничем не могу помочь. Но у нас общие взгляды на ее будущее, а это уже немало. Простите, не могу много рассказывать — у нас с Катей договор: ее жизнь закрыта от посторонних глаз. Она не хочет, чтобы ее ассоциировали со мной. Я понимаю ее решение и даже горжусь.

— Тогда про вас… Кате 16 лет — самое время поговорить с ней об отношениях с мальчиками. О чем вы ей рассказываете?

— Я очень откровенна с ней. Рассказываю про свою жизнь, про опыт отношений с мужчинами, про ошибки. Надеюсь, сделает правильные выводы. К сожалению, с моей мамой мы были далеки друг от друга. Я никогда не пускала ее в свою жизнь — ни в детстве, ни став взрослой. Хотя, конечно, их с папой очень любила. Родители были простыми людьми, далекими от искусства. Когда еще молоденькой артисткой я работала в «Ленкоме», мама спрашивала: «Дочка, у тебя там получается?» Я злилась: «Мама, ну как в такой профессии скажешь, получается или нет?» — «Ну ладно, ладно… Тебя хоть не ругают?» (Смеется.) А уж про мою личную жизнь она вообще ничего не знала — зачем? Какой могла бы дать совет? Как-то попыталась высказать свои соображения, но я строго заявила: «Жизнь моя — что хочу, то и делаю, лезть в нее не надо!»

— В своих интервью вы не очень лестно высказываетесь о мужчинах. Говорите, что они слабы и не особо нужны женщинам. Не опасаетесь навредить подобными рассуждениями дочери, вступающей во взрослую жизнь?

— Когда мы с Андреем Мироновым снимались в фильме «Блондинка за углом», подружки-актрисы спрашивали: «Ну как он?!» — «Девочки, нам таких мужиков не досталось!» — отвечала я, вздыхая. Он был из прежнего поколения, которое все умело. К женщине относился необыкновенно галантно. Признаться, нынешних девчонок мне жаль: им точно не в кого влюбляться! Вокруг либо бабуины — нечто среднее между человеком и животным, при полном отсутствии интеллекта и целей, либо маменькины сынки — почти что девушки, вне зависимости от их ориентации. Общение с такими типами не должно входить в перечень ошибок юной женщины, о чем я Кате и говорю. Когда-то Татьяна Ивановна Пельтцер смешила нас, девчонок: «Ну что у вас, девки, за любовники? Сидите думаете: дать не дать… Вот у меня были такие, что не дать невозможно!» (Смеется.) Конечно, у каждой женщины свой путь, непременно будет несчастная любовь и неудачный брак. Об этом говорит мой опыт и наблюдения.

— Действительно, ваш первый брак продержался всего три месяца. Отчего так мало? Вы знаете, где этот человек сейчас?

— Да он живет неподалеку! Я часто вижу и его самого, и его женщину. Мы здороваемся и… проходим мимо. Подробностей их жизни не знаю — неинтересно. Как-то даже Кате его показала: «Смотри, мой первый муж». Тот брак — из серии ошибок. Мы познакомились на съемочной площадке моего первого фильма — «Безбилетная пассажирка». Александр работал на площадке «хлопушкой» — «Кадр третий, дубль восьмой…». Все располагало к любви и буйству чувств. Весна, Кубань, море, цветущие яблони. Первая жгучая истерическая влюбленность — казалось, без этого мужчины я не проживу, — и скороспешный брак. Даже толком его и не разглядела. (Смеется.) Мы были мало знакомы и неопытны… Я же не знала, что так всегда бывает в кино: воздух свободы, романтика. А через три месяца — полнейшее разочарование. Не подумайте, что я только на диване лежала и за мужем не ухаживала. Первое время истерично играла в жену: стирала, готовила, осваивала кулинарные рецепты. Дошла до утки с яблоками. А кончилось — как у Островского в «Лесе»: водки навалом, еды навалом, но не повеситься ли мне? (Смеется.) Мы оказались настолько разными — в интересах, в мировоззрении, — что жить под одной крышей стало невозможно. К тому же я поступила в театр — и работа заслонила все на свете. В общем, брак мне не понравился, честно скажу.

— Но по прошествии лет вы все-таки вышли замуж снова…

— В определенном возрасте женщине очень хочется замуж, и она должна осуществить этот поход. Пусть он будет неудачным, не страшно. В моей жизни было много романов — года по два-четыре. Все — с женатыми мужчинами. И единственное, что меня оправдывало: их брак был для меня свят. Мне интересны чувства сами по себе, поэтому, видит Бог, цели утащить любимого из семьи не было. «Я никогда не уведу мужчину от жены», — уверяла я. Но правильно говорят: никогда не говори «никогда». С Мишиным у нас случилась страстная любовь — и я разрушила его семью. Поставила перед выбором: либо закрываем отношения, либо… Надоело быть любовницей. И он ушел от жены и 10-летнего ребенка. Мне хотелось не определенности, а просто красивой картинки: семейная жизнь без тайн и боязни разоблачения. Мы поже­нились, когда мне исполнился 31 год, и прожили 18 лет. Традиционной семьи не получилось. Каждый был занят своим делом, я все время снималась, уезжала из дому. А когда родилась Катя, полностью погрузилась в заботы о ней. Вдобавок я оказалась плохой хозяйкой, а из меня всячески старались слепить хорошую еврейскую жену, для которой муж — кумир. Бред какой-то! (Смеется.)

Я была ошеломлена требованием его мамы следить за тем, как и над чем Мишин работает. Но у меня своих дел куча! Также, по ее мнению, я должна подавать мужу завтрак и сидеть, подперев щеку, расспрашивая о планах на день. Безумие, да и только! Муж любил, когда я находилась рядом. Просит: «Тань, посиди со мной». А меня почитать тянет… Мишин — очень хороший и талантливый человек, мы и сейчас общаемся, вместе работаем, сообща воспитываем дочь. Наверное, это я во всем виновата. Есть люди, не созданные для брака. Не постигла я его смысла. Ну действительно, зачем быть замужем, если себя и ребенка сама обеспечиваю, много работаю — и вообще в мужчине не особо нуждаюсь? Но я благодарна Мишину, что взял меня замуж, мы родили Катю. И за то, что он великолепный отец.

— Что ощутили после развода?

— Освобождение, радость. (Смеется.) Нет, правда! Хотя развод дался непросто. Я очень хотела свободы, а Мишин этого не понимал. Годы прошли, пока доказала, что так будет лучше. Развелись мы тихо, никому не сказали, чтобы Катю не травмировать. Общественность узнала лет через пять: мы же везде вместе появлялись, ездили на гастроли, правда, селились в разных номерах. А дочери объяснили, что папа будет жить отдельно, потому что работает, ему нужна тишина и покой. Она поверила, в ее жизни мало что изменилось. Повзрослев, Катя сама обо всем догадалась. Однажды пришла домой из школы и прямо спросила: «Так вы разведены или нет?» Спокойно говорю: «Да».

Тогда я и дала на эту тему интервью, чтобы расставить все точки над i.

Мишин был недоволен. А я просто устала от этого бреда. И знаете, сразу почувствовала облегчение — свобода, врать не надо! В общем, роль жены мне не удалась абсолютно. Куда проще, легче и комфортнее быть одной.

— А как же, например, душевная близость с мужем или секс? То, что дает супругам ощущение защищенности и гармонии?

— Для меня секс никогда не являлся основным инстинктом. Мне всегда больше нравилось то, что ему предшествует: букетно-конфетный период, который я называю ощущением тайны. Эмоциональность намного дороже чисто физического контакта. Мужчины не понимают, что мы, женщины, отлично можем обойтись без них и не одержимы сексом. Что же до душевности… Недавно прочитала, что женщинам необходимо сплетничать — так вырабатываются гормоны счастья. У меня есть подружки, с которыми мы любим обсуждать проблемы других («сплетничать» мы теперь не говорим). Когда-то Ира Розанова, острая на язык, на мои зазывания посплетничать ответила: «Нет, пойдем поанализируем…» (Смеется.) Наверное, существуют счас­­тливые пары, которые долгие годы не могут наговориться. Но если так не произошло, душевной близости нет… Я глубоко убеждена: если женщина, выйдя замуж, немедленно не занимает нишу дочки, то муж начинает играть роль сына. Он будет только ныть, требовать, чтобы его пожалели.

— Многим женщинам нравится роль мамы…

— Мне — нет. Но я исполняла ее в силу генетической заданности, модели, которую сама видела в детстве в семье. Моя мама как лошадь тащила семью на себе: и зарабатывала, и хозяйство вела, и со мной управлялась. Хотя папа тоже зарабатывал и по дому помогал — камень в него не кину. Но участь женщины страшнее, быть женой и матерью — тяжкий труд, подвиг. Поскольку все мы родом из детства, переняла я от мамы манеру поведения — добиваюсь всего сама, кладу самое тяжелое на собственные плечи и тащу, ломая хребет… В итоге раздражение копится, обиды растут, наступает непринятие партнера — и пропадает желание вырваться из замкнутого круга.

— То есть замуж вы теперь ни ногой?

— Знаю многих женщин, которые счастливы от того, что не замужем. И я одна из них. Я часто езжу в общественном транспорте и вижу супружеские пары, которых ничто, кроме чудовищного раздражения и ненависти, не связывает. И для чего вот этот зиндан? Мне важна внутренняя свобода и возможность делать то, что хочу.
— Когда-то вы рассказали в прессе о проблемах с алкоголем. Удалось с ними справиться?

— Алкоголь присутствовал в моей жизни со студенческой скамьи. Мне, как и большинству молоденьких актрис, казалось, что артистка должна пить, курить и иметь несчастные романы — для приобретения опыта… Выпивка считалась веселым мазком яркой жизни, а тех, кто следил за здоровьем, презирали. Как-то так незаметно получилось, что алкоголь стал мне жизненно необходим. Плохой спектакль — выпила. Хороший — тоже. И в один прекрасный день до меня дошло, что я от него зависима. Стало не так весело. Подружки меня страшно корят за те слова: «Ну какая ты алкоголичка? Все же пьют!» А я поделилась своими проб­лемами в СМИ лишь для того, чтобы помочь другим. Но это в Америке тебя за подобные признания уважают, а у нас кругом ханжи. Сидят на кухне за бутылкой и сами себе врут: «Я не пью, это так, чтобы расслабиться». Ну с чего ты не пьешь-то, если пьешь! Признайся хотя бы самому себе. Но люди не готовы считать это болезнью.

Стоило мне заявить о том, что есть у меня такая серьезная проблема, как бульварная пресса окрестила меня главной алкоголичкой страны. Ну и пусть… Хотя иногда это мешает. Когда я активно занялась общественной деятельностью, мои недруги вспомнили: да Догилева ведь пьяница! То, что никто из коллег за меня не заступился, обидело. Зато я могу спокойно говорить правду. Ну алкоголичка, хорошо, свои лавры никому не отдам. (Смеется.)

Особенность моего организма такова, что я не умею пить мало. Алкоголь меня адреналинит, надо еще и еще. Видимо, стихийная я женщина: уж пить так пить — какой смысл губы мочить, как шутил Папанов. В молодости алкоголь перерабатывается, а сейчас нет. К сожалению, хочу я вам сказать. Потому что алкоголь на время снимает стресс, а мне нельзя ни капли.

— Сколько времени вы обходитесь без алкоголя?

— Полгода. И в последний раз это было осознанно. Я страшно устала. Захотела расслабиться, ощутить вкус красного вина. А до этого были два года непития вообще. Я позвонила своему доктору, с которым знакома уже много лет, выпила вина, вызвала такси и поехала в клинику под капельницу.

— Вы сильная женщина, Татьяна…

— Я бы не сказала. Просто опытная.

— Десять лет назад вы честно рассказали, что сделали контурную пластику лица. До сих пор ваш подвиг — признать хирургическое вмешательство — ни одна актриса не повторила…

— Операцию сделала, когда изображение в зеркале перестало меня радовать, лицо повисло — и я начала терять роли. Надежды оправдались, героинь я еще поиграла. Тогда не было повального увлечения пластикой, и я понятия не имела, как это страшно, больно и тяжело. Просто однажды в театре разговорилась с Катей Семеновой, которая удачно сделала себе что-то с глазами. Она говорит: «Сегодня на спектакле будет мой врач, я вас познакомлю». Уже через день я лежала на операционном столе. Незнание, что даровали боги людям, сильно облегчает жизнь. Я-то думала, что пластика — это сродни маникюру! (Смеется.)

Очнулась после наркоза, подползла к зеркалу над умывальником и ужаснулась: кто это?! Кровавая круговая повязка по всей голове, одни глаза торчат. Звоню подруге: «Ты представляешь, я как с войны вернулась».

До сих пор в любой ситуации склонна видеть смешное — в себе в первую очередь. Что бы ни случилось! Посмот­­ришь со стороны — кажется, жуть. А начинаешь обхохатывать — и уже нестрашно.

Меня никто тогда не узнавал. Приходилось представляться: здрасте, я Таня Догилева. Было даже весело. Я не считаю, что сглупила, результат мне понравился: кожа не висит, четкий контур снова появился. Тогда я о пластике всем и рассказала. Меня прямо спросили: «Что вы сделали с лицом?» Ну не врать же, что я просто выспалась? (Смеется.)

Сейчас меня очень раздражает второй подбородок, но я не уверена, что могу решиться на это еще раз. У меня мощный внутренний протест против культа молодости. Я пугаюсь женщин с юными лицами и трагическими немолодыми глазами. Ведьмы какие-то…

Я никогда не скрывала своего возраста, в будущем году мне исполнится 55. Героиню уже не сыграю, а ролей благородных матерей и комических старух мало. Хотя, бывает, в кои-то веки присылают неплохие сценарии и предлагают большие роли, но я чаще всего отказываюсь. Не выдерживаю большой нагрузки — наигралась, наелась. Мне вполне хватает пяти съемочных дней в году. Чего мне стоил сериал «Люба, дети и завод»! Полгода каждый божий день я снималась по 12-14 часов — и в итоге от сильнейшего переутомления перестала спать. Вообще! Ни одно снотворное не брало, даже сильнейшее, от которого и слон вырубится. Два года не спала. Лежишь дура дурой и мучаешься! Полы по три раза за ночь мыла, пыталась читать, слушать музыку, писать. Но это помогает, если не спится одну ночь, а если сто двадцать одну? Я умирала и была готова что угодно сожрать и выпить, лишь бы вырубиться хотя бы часа на два.

Не хочу об этом аде вспоминать… Бог меня пожалел, съемки по каким-то неведомым причинам прекратились, я освободилась и плотно занялась лечением. Теперь слежу за собой, предупреждена врачами, что мне нельзя переутомляться. Иногда снимаюсь, играю спектакли, ставлю их. Режиссура — трудное дело, и я не делаю ее своей профессией. А скоро премьера спектакля «Однажды две юные леди…». Готовясь к ней, снова надругалась над организмом, переутомилась, но вовремя остановилась — учусь себя беречь. Я не боюсь, как раньше, вылететь из обоймы. Хотя о финансах задумываюсь: мне еще дочь надо поставить на ноги. Я не богачка, но на причуды мне хватает. Как-то попробовала книжку написать — и она написалась. И уже трижды переиздана. Не Акунин, конечно, но женская аудитория довольна.

— Какой период жизни вы считаете наиболее счастливым?

— Не молодость и не юность, во всяком случае. Но это с точки зрения моего возраста, конечно. Потому что тогда все несчастные любови, трагедии, неудачи в профессии переживаются очень бурно. Маяки, которые нас манили в юности, теряют со временем свой блеск и яркость. Ты начинаешь понимать, что жизнь бесценна сама по себе. Уважаемая мною Ольга Александровна Аросева, узнав о том, что один молодой актер покончил с собой, потрясенно сказала: «Да как же можно не любить жизнь!» Вы бы видели, как Аросева в свои «за 80» живет — как ест, выпивает, смеется. С наслаждением! С годами жить интереснее, появляется свобода и собственный взгляд на вещи. Теперь забочусь о внутреннем состоянии, не притворяюсь, когда неинтересно, говорю людям то, что считаю нужным. А раньше пыталась со всеми быть в хороших отношениях, улыбаться, даже когда хотелось кусаться. Увидев знакомое лицо, по давней актерской привычке лезу целоваться — и только потом вспоминаю: Господи, зачем я это сделала? Я же его ненавижу! (Смеется.) Лишь после 50 начала ценить то, на что раньше внимания не обращала. У меня появилось новое увлечение: я езжу отдыхать в провинции. Дважды была на Алтае, на Урале. Простор, природа невероятная! Мы с подругой купались в проруби голышом и орали от счастья…

Понимаю, что уже давно не мое время, что я стою на берегу, а река течет мимо. Ну и что? С моей 16-летней дочкой я все переживаю заново. Прошлым летом отдыхали с ней в Италии, она бегала с подругой на пляжную ночную дискотеку. Я радовалась больше нее — в моей юности от слова «Венеция» трепетало сердце, а о том, чтобы приехать и пожить там, даже мечтать было невозможно. Мы поселились в отеле XVI века, ра­­но утром я выходила на балкон, смотрела на узенькую улочку, тянущуюся вверх, и думала: «Вот оно счастье».